Друг у меня есть — Гурьяныч. Вот о ком слагать легенды! Я по сравнению с ним — никто, хотя именно в мою честь слагают песни и оперы, называют улицы и города, кратеры и туманные созвездия…
В гражданскую он партизанил в моём районе. То ли за белых, то ли за красных… Никак не мог определиться. Я ему помог. Говорю: делай, как я. И мухоморов ему… красно-белых… Он приналёг. А по первому разу много нельзя. Вот всю войну в дальнем углу и провалялся. Потом благодарил меня. В колхоз звал. Я отказался. И правильно сделал. Потому как через какое-то время его привели. Двое. Кулаки — во! На край болота поставили: прыгай, говорят, нам на такое дерьмо патронов жалко… Он и прыгнул. Оно ж не тонет. Его за тот подвиг по партийной линии продвинули. А тут — война. Отечественная. Он — в партизаны. И пока костромская область изнемогала под пятой оккупанта, ждал подходящего момента для нанесения решающего удара… Через несколько лет его привели. Ладные, в портупеях. На край болота поставили: прыгай, говорят, нам на такое дерьмо патронов жалко… Дальше — как обычно. Я его грибками попотчевал — он и откинулся лет на сорок. Проснулся — а тех, кто его преследовал, и след простыл. Ему — почёт и уважение. Борец с коммунизмом, как-никак. Но с грибками не порывает. То беленькие — то красненькие… В зависимости от конъюнктуры. Если и изменился, то немного: стал ещё и пушистым. Вот ведь…