Когда событие становится историческим?

Историческое событие — это одна из наиболее важных категорий исторической науки, имеющая большое значение при изучении специфики исторического процесса.

Евгений Вяземский

профессор Российской академии образования, автор учебников истории

голосов

32/65

вопрос 1/6

вопрос 2/6

вопрос 3/7

вопрос 4/7

вопрос 5/6

историк

Ирина Карацуба

голосов

33/65

вопрос 1/12

вопрос 2/9

вопрос 3/5

вопрос 4/4

вопрос 5/3

Вопрос №1: Что такое «историческое событие» вообще?

Это событие, которое осталось в памяти людей, в памяти поколений, независящее от внешнего фона. Скажем, глубинная память о событиях 1890 года, она есть, но в меньшей степени, чем о войне 41-45 годов, конечно. Историческая память — это феномен пока мало освоенный наукой. Над ним еще надо работать на стыке психологии, исторической психологии и так далее.

Историческое событие — это то, по поводу которого в обществе или среде историков есть консенсус, что это историческое событие. Если мы что-то считаем историческим событием, оно им для нас является, а если мы его не считаем историческим событием — не является. Это может очень легко переворачиваться с ног на голову. Было такое определение культуры: «Культура — это совокупность ценностей». Очень спорное определение, потому что, вот Храм Христа Спасителя из окна виден — одно время был ценностью, потом перестал быть ценностью, взорвали, потом был бассейн, потом опять стал ценностью — бац, у нас опять Храм Христа Спасителя. Мы же сейчас говорим о ментальности, о ментальных конструкциях. Историческое событие — это то, по поводу которого мы договорились, что оно историческое.

Вопрос №2: Чем историческое событие отличается от неисторического?

Историческое событие остается в глубинах народного самосознания. Неисторическое — это частное событие. Гражданин «А» перебежал через дорогу, что здесь исторического? Ничего. Его сбила машина, ну печальный факт, тоже ничего исторического. А вот, допустим, попытка создать в Москве планирование улиц как системы радиусов — это уже какое-то событие с претензией на историю. Или попытка введения какого-то упорядоченного трафика — это тоже с претензией на историю. Хотя останется ли это в истории, время покажет. Потому что пока я называю мелкие события, достаточно обиходного сознания, то есть массового сознания, они не затрагивают глубинные исторические процессы в душе человека. В российской психологии у людей склонность к таким событиям, которые часто связаны с войной и миром. В нашем сознании мы — нация, которая много участвовала в войнах. По мнению социологов, в XX веке в народном сознании один фактор является общим, всеми разделяемым — это память об участии в Великой Отечественной Войне. Даже память о революции уже уходит из массового сознания. Ребята взрослые о революции всерьез не думают. Сейчас новый импульс в связи с событиями в Крыму. Есть претензия на то, чтобы эти события были введены в ряд исторических. Останется ли это так — большой вопрос. Но власть пытается сделать так, чтобы это событие стало историческим. По крайней мере, этот миф усиленно конструируется, и понятно, почему. Потому что он скрепляет самосознание людей какими-то общими интересами. Позиция власти более чем понятна.

Консенсус между историческим и неисторическим событием вырабатывается, я думаю, путем ухода по времени от этого события. «Лицом к лицу лица не увидать», «большое видится на расстоянии». Многое спустя 10, 20, 30, 40, иногда даже 100 лет, представляется уже совсем другим. Скажем, современники последней повести Пушкина — «Повести Белкина» — воспринимали её как полную деградацию его творчества, а мы как-то по-другому это воспринимаем. С другой стороны, есть события, которые сразу происходят, и понятно, что это историческое событие. Например, март 2014 года, ситуация с Крымом. Ясно, что это событие историческое, конечно. Конечно, могут сместиться акценты. Сейчас это воспринимается больше положительно, потом это может восприниматься как-то по-другому. Но уровень события исторический — это радикальные изменения в жизни, в том числе и изменения карты.

Вопрос №3: Сколько времени должно пройти, чтобы событие стало «историческим»?

По-разному. Но считается, что это должно быть поколение. Одно поколение, два, три — вот примерный диапазон. Больше трех поколений — это уже где-то очень далеко. Скажем, 1812 год сегодня — крайне интересный материал для тех, кому это близко. Для большинства людей это событие — абсолютная седина истории. Причем о дальних событиях люди помнят по литературно-художественным произведениям, в некоторых случаях — по фильмам, то есть по наиболее ярким произведениям искусства. Есть целая специальная область политической практики — управление памятью через историю, управление народной памятью. Это на стыке политтехнологии и культурной истории. Это не просто академическая история, это называется — публичная история, то есть готовят специалистов, которые находятся между массовым сознанием и научно-исторической дисциплиной. Это человек, который владеет и приемами науки, и вместе с тем умеет работать с массовым сознанием. Публичная история становится сейчас очень популярной специальностью в мире. Такой человек-медиатор между сознанием и историческим фактом.

На этот вопрос невозможно ответить. Потому что, скажем, 22 июня 41 года сразу зафиксировалось в учебниках истории, а, например, подлинное начало Второй мировой войны, по крайней мере, вступление СССР во Вторую мировую войну 17 сентября 39 года не зафиксировалось в учебниках истории, и до сих пор в них не фиксируется. Это все как Бог на душу положит, как мы договоримся, как опять же государство договорится с обществом, историки договорятся с государством, школа договорится с историками, или не договорится — и это будут разные учебники и разные исторические события.

Вопрос №4: Можно ли сразу предсказать, что именно это событие станет «историческим»?

На уровне пропаганды — более чем можно, на уровне не пропаганды — это, конечно, вопрос. Вот, скажем, сегодня власть сделала все, чтобы события с Крымом стали историческими. Лет через 25 будет понятно, насколько это эффективно. Могу сказать два любопытных факта как историк. Накануне Русско-японской войны 1904 года в стране был массовый политический подъем, «япошек закидаем шапками» — был массовый девиз. Чем кончилось — первой русской революцией. Второй факт интересный — накануне Первой мировой войны и в начале войны — тоже массовый подъем, «разобьем немцев», быстренько и легко это все сделаем. Патриотический подъем за год превратился в полное отторжение войны, в полное неприятие, нежелание людей, и когда погибло 3 миллиона солдат и офицеров — активной части нации, это, конечно, очень печально. Поэтому лет через 25 будет понятно, какова реальная ценность факта воссоединения Крыма. Это вопрос, который будет понятен. Пока можно только предполагать.

Иногда — да, иногда — нет. Опять повторю — март 2014 года, Крыс — сразу, мне кажется, всем абсолютно ясно, что это войдет в учебники. Будет вопрос в том, войдет это в учебники как пример отрицательный или положительный и как будут оцениваться события, но это совершенно ясно. С некоторыми событиями это не так ясно, тут по-разному бывает.

Вопрос №5: Что влияет на то, чтобы рядовое, «неисторическое событие» стало «историческим» для потомков?

Для русской психологии — влияет связь с массовыми военными действиями. Для еврейского народа на примере Холокоста можно понять, что влияет. Масштаб трагедии очень сильно влияет на любую нацию. Но у еврейского народа, Холокост — очень высока культура организации памяти, то есть усилия общества и государства, политических деятелей, ученых, деятелей искусства, которые создали как бы единый фронт незабвения Холокоста. Это очень интересный подход, когда общество едино в плане поддержания памяти о Холокосте. У нас такого в России я пока не видел. В каком плане не видел: вот у нас трагедия, допустим, 30-х годов, 40-х — массовый террор. Он по масштабам колоссален, этот террор, бесспорно. До сих пор называют, что там сотни тысяч… Но нет, конечно, миллионы человек. А если добавить еще жертв массового голода и коллективизации, то это просто колоссальные потери. И что, сегодня это общество беспокоит? Да нет же, полное забвение, абсолютное забвение. И вылетают всякие проходимцы, которые говорят: «Да там всего-то погибло сколько-то там… да еще из них одна вторая — враги!» Вот это уже искусственное снижение, редукция памяти. Нужна высокая культура общества вообще, педагогики, педагогической деятельности, художественного творчества. То есть нужен просто иной уровень гражданского самосознания, мышления, плюс высокая актуализация этой всей темы в работе педагогов, историков, деятелей искусства, конечно, культуры… Мы сейчас развиваемся ровно в противоположную сторону от этого. Мы искусственно выбираем выгодные власти фрагменты политического поля и на них фокусируем внимание. Мы сейчас пытаемся специально вызвать у людей массовое сожаление, вплоть до истерики, к печальному событию — гибели русских, как бы, людей нашей страны, которые оказались на юго-востоке Украины, мы говорим: «вот, это ужасно». Но мало кто задает лидерам вопрос: «А зачем там оказались люди, которые, допустим, не являются гражданами Украины? То есть граждане Российской Федерации, что они там делают?» Это вообще-то называется наемники, или волонтеры, вооруженные волонтеры. В мире это называется «военные преступники». У нас — нет, это герои. Опыт знакомства с Германией показывает, что работа с исторической памятью должна производиться. Например, сегодня образованному человеку в Германии стыдно ассоциировать свои действия с памятью о Гитлере, это постыдно, это не то, что незаконно, это еще и постыдно. У нас же считается доблестью. Скажем, вы можете представить себе, что внук Геббельса влез на трибуны и стал разглагольствовать, что при Гитлере о народе тоже хорошо кто-то думал. Это просто невозможно, это выходит за рамки культурного человека. Я не делаю прямых аналогий, но сегодня подобные заявления в России — они везде. Да чего там говорить: Сталинград. Если мы хотим восстановить ход истории — Царицын. Если мы хотим пропаганду — тогда Сталинград. Царицын — историческое самоназвание, оно естественно. Но это все вписывается в существующий политический контур.

На это, прежде всего, влияют сами потомки. И потомкам очень свойственен этот феномен, который английский историк, марксист Хогс Баум, назвал «изобретение традиции». Придумывать Бог знает что и, значит, впаривать как наши исконные древние традиции. А современники события не подозревали, что у них есть, оказывается, такие традиции. Очень смешно на эту тему высказался один из критиков славянофилов в середине XIX века. Он сказал, что Иван Аксаков стал одеваться по-русски: шапочку-мурмолку, всякие немыслимые рубахи — из-за того, что русский народ принимал его за персиянина. Потому что русский народ как-то тогда совсем уже по-другому одевался, не в шапочках-мурмолках. Так что это свободное творчество потомков. Мы каждый день, в общем-то, творим нашу историю, и нашими действиями, и нашими умственными конструкциями по поводу прошлого.