Олег Басилашвили, народный артист СССР
У меня на фронте был отец — Валериан Николаевич Басилашвили и брат Жора, который пропал без вести. Он был начальником штаба артиллерийского дивизиона и пропал на Курской дуге. Видимо, погиб там.
Все ждали победы, потому что 2 мая был взят Берлин. И вот мама весь вечер ждала, когда же по наушникам скажут, что капитуляция. У нас только наушники дома были, радио не было. И все бросались к каждому заявлению штаба информбюро. Последним сообщением, которое мы услышали о происходящем на фронте, было заявление Верховного Главнокомандующего о том, что взят город Секешфехервар. Тогда мама сказала: «Тьфу, что же они такую ерунду передают». И мы легли спать. А где-то часа в 3−4 раздались позывные, и голос Левитана объявил, что война закончилась. Вы не можете себе представить, какое это было счастье. Сколько мы испытали за эти 4 года. У меня погиб брат, а отец закончил войну на фронте майором. Мы были в эвакуации в Тбилиси, потом жили в Москве. И вот 9 мая мы вместе с товарищем — Витькой Альбацем взяли советский флаг, который вывешивали во время праздников на домах. Мой погибший брат Жора был довольно хулиганистым парнем, и этот флаг взял на одном из домов, и с тех пор он у нас лежал. И вот мы с этим флагом помчались на Красную площадь. Был яркий, солнечный, жаркий майский день. Народу — миллион вокруг Кремля! Я помню, играл джаз-оркестр Леонида Утёсова, Утёсов выступал на Театральной, где сейчас памятник Карлу Марксу. Там же, по-моему, пела и Клавдия Шульженко. В проезде между зданием Совета министров и гостиницей «Москва» были протянуты железные провода, а на них — гигантского размера флаги США, Великобритании, Франции и Советского Союза. И я вспоминаю, что видел группу английских солдат или это были американцы, не знаю точно, в очень хорошей форме. Они отличались от наших тем, что были очень чисты, выглажены, с белыми воротничками и галстуками. Солдаты пели: «It’s a long way to Tipperary, it’s a long way to go. Путь далекий до милой Мэри и до Англии родной». Танцевали, кто-то с патефоном вышел, кто-то стоял и плакал. В общем, был такой праздник неорганизованный. Я помню цвет этой толпы, хотя даже нельзя сказать, что это толпа, — цвет улицы, которую окрасил народ. Такого черного цвета всё. И синее-синее небо, и горящие золотые купола Кремля. Черный, потому что все ходили в черном. Это наиболее экономный цвет — не видно грязи, реже приходилось стирать черные рубашки и брюки. Все были в черном, а в зеленом солдаты. Я помню, что офицеры купили нам целую тележку мороженого эскимо, но без шоколада — просто эскимо на палочке. Оно было соленое, потому что сахара не было. И мы ели с удовольствием это соленое эскимо. А на грузовиках ездили киносъемочные группы, которые снимали хронику. Они закричали: «Давайте вверх, ребята, бросайте ваши шапки», и мы сразу стали бросать шапки вверх. Это зафиксировано, до сих пор вижу хронику, где я в толпе. И у всех была одна мысль, что товарищ Сталин выйдет к народу или появится в окошке, которое всегда горит в этом здании за кремлевской стеной, или на мавзолее хотя бы на минуту — приветственно махнет рукой и уйдет. Его ждали целый день, но так никто и не появился.
Георгий Мирский, главный научный сотрудник Института мировой экономики и международных отношений РАН, заслуженный деятель науки РФ
В День Победы 9 мая 1945 года, я, как и, наверное, половина Москвы, рванул на Красную площадь. Еще бы! Кончилась страшная война, во время которой столько всем пришлось пережить. Я по молодости лет на фронт, конечно, не попал, но с 15 лет работал. Был и грузчиком, и санитаром в госпитале, и слесарем по теплофикации, и шофером грузовика. 9 мая я пришел на Красную площадь, которая была заполнена людьми. Ничего такого ни до, ни после я не видел, и это невозможно было увидеть. Вот почему этот праздник действительно уникальный, с ним не сравнится ничто. Что мне запомнилось, пожалуй, больше всего: люди пели, танцевали, поздравляли друг друга, но стоило появиться американскому офицеру, на него бросались, обнимали и подбрасывали в воздух. Дело в том, что во время войны в Москве была очень большая американская военная миссия. Американцы нас выручили и, может быть, даже спасли. Я, например, в 1942 году уже, как говорится, еле ноги носил: недоедание, дистрофия. А в конце 1942 года стало появляться американское продовольствие: тушенка с макаронами, яичный порошок. И постепенно стала восстанавливаться жизнь. Эту помощь называли «второй фронт». И вот поэтому, стоило американскому офицеру появиться, как его приветствовали и бросали в воздух — он, бедняга, не знал, куда деваться.
В этот день, 9 мая 1945 было что-то совершенно невероятное, ощущение братства. С одной стороны, камень с души свалился, война закончилась. Сначала-то думали, что война несколько месяцев будет, а она продолжалась почти 4 года. А когда война завершилась, почему-то возникло ощущение, что будет совсем другая жизнь. Рабочие, среди которых я был, говорили, что теперь, после войны, под давлением союзников у нас будет свободная торговля и вольный труд. Как же они все ошибались! Но никто этого не знал. Думали, что теперь уже не будет возврата к прошлому, а всё будет совершенно другим, и жизнь станет гораздо лучше. Было ощущение новой жизни, оптимизма, счастья, что кончился весь кошмар, можно вздохнуть свободно, голод прекратится, карточки скоро отменят, и жизнь будет совсем другая!
Людмила Алексеева, председатель Московской Хельсинкской группы
Я очень хорошо помню 9 мая 1945 года. Это был, как я сейчас могу уже твердо сказать, самый счастливый день в моей жизни. Не потому, что больше не было счастливых дней, а потому, что это был единственный день в моей жизни, когда не только я, а абсолютно все вокруг были счастливы. Такого дня больше в моей жизни не было и, наверно, уже не будет.
Это действительно был удивительный и необыкновенный день. Сейчас его называют Днем Победы, а я бы точнее его назвала Днем окончания войны. Это не одно и то же, потому что про победу, что она есть, мы знали раньше. Когда под Сталинградом наши победили, мы знали, что всё закончится победой, надо только потерпеть. И когда наши войска вышли на границы и пошли дальше за врагом, мы знали, что это, конечно, уже победа. А после сообщений о том, что Берлин пал и Гитлер покончил с собой, в Москве сняли светомаскировку, которая была 4 года.
А вот такие счастливые все были 9 мая, потому что мы узнали, что война окончена и больше люди не будут убивать друг друга. Меня рано утром разбудила мама: «Люда, вставай, война кончилась»! У нас тогда в каждой квартире были такие черные тарелки — радиоточки. И там сообщили, что подписана капитуляция немецкой армией и война окончена. Я тогда училась в 10 классе, у нас должна была быть в этот день контрольная по алгебре, а тут, конечно, нам объявили свободный день. Мы понимали, что занятий не будет, но все-таки встретились — несколько девочек и целый день бегали по городу вместе с другими такими же счастливыми. Все побежали сразу на Красную площадь. Не знаю, почему, у всех было, по-видимому, такое же желание. Огромная территория — вся площадь была заполнена людьми. И все были такие счастливые: обнимались, целовались, поздравляли друг друга. Мне запомнился офицер в выцветшей гимнастерке, который купил нам мороженое. Тогда мороженщицы носили на шее, на толстой лямке большую закрытую коробку с искусственным льдом и пачками мороженого. Оно было очень дорогое, мы его не могли покупать, но знали, что мороженое продается. А офицер у мороженщицы купил все, что было в ее лотке, он раздавал мороженое тем, кто стоял рядом, и кричал: «Граждане! Мы победили! Угощайтесь! Победа! Война окончена»! Целый день я ходила по улицам, и всюду были счастливые люди. Очень запомнила этот день. И до сих пор, вот сейчас я уже очень старый человек, но 9 мая для меня — самый главный праздник в году, ни с чем не сравнимый!
Сергей Ковалев, советский диссидент, президент организации «Институт прав человека»
Об официальном конце войны я узнал утром 9 мая. Тогда я учился в восьмом классе, мне было 15 лет. В это раннее утро я первый раз в жизни пил сливки. К нам приехал родственник — он возвращался из командировки. И он уже знал о том, что капитуляция подписана, а мы еще радио не включали. И вот он заехал к нам по дороге в Москву с бидончиком сливок. Это ощущение вкуса сливок, впервые в жизни отведанных, мне запало в душу.
В День Победы была искренняя радость. Для людей более взрослых, которые возвращались с фронта, это было и предвкушение серьезных перемен в стране — перемен к лучшему. Многие фронтовики были убеждены, что теперь распустят колхозы, вернут раскулаченных и крестьянство будет жить так, как оно жило в 1913 году. Но это были эфемерные мечтания. А послевоенные репрессии были довольно серьезными. Они быстро вспыхнули и их направили как раз на воевавших людей. Все, кто побывал в плену, оказывались в фильтрационных лагерях, а позже чаще всего переходили в настоящие лагеря. Я был мальчишкой и тогда этого не знал. Но что-то доходило, какие-то разговоры со стороны взрослых, поэтому я представлял себе ситуацию. Это уже потом пришла пора некой аналитики, когда я стал больше узнавать и думать о том, что это была за война, как она шла. Понимание пришло немного позднее, наверное, когда я уже оканчивал школу и поступал в институт. А 9 мая было настоящее счастье и радость. Я помню, как мы с одноклассниками поехали в Москву, ходили на Красную площадь. Москва ликовала и была очень праздничной.